Главная Поиск Обратная связь Карта сайта Версия для печати
Доска объявлений Инфопресс
Авторизация
Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Поиск по сайту

Комитет по внешним связям Санкт-Петербурга



Как молоды мы были… Как ЭМОлоды они…

Если бабушка уверяет внучку, что в юности исправно штудировала учебники и помыслить не могла о том, чтобы вместо урока отправиться в кино или на свидание, а дедушка, узнав, что внук-студент, недавно устроившийся на работу, прогуливает то службу, то учебу, долго говорит о том, что ему тоже приходилось и работать и учиться одновременно, но подобного он себе не позволял, - не спешите принимать это за чистую монету… Молоды и наивны, упрямы и ветрены были все. Но как часто старшее поколение любит покачать головой вслед молодым людям: «Вот мы-то в ваши годы…» «Да что вы знали в наши годы?» – обороняется молодежь. Что и говорить, тема отцов и детей, а то и дедов и внуков, – стара, как мир. Да, жизнь была другой, а через некоторое время она снова изменится, и процесс этот бесконечный. Вот только условия жизни человек выбирает, по большому счету, не самостоятельно, ему приходится подчиняться настроению эпохи, мировым катаклизмам. Видимо, так уж устроено, что на долю каждого поколения выпадают свои испытания. И если на молодость наших бабушек и дедушек выпала Вторая мировая война и все тяготы послевоенных лет, то современных юношей и девушек можно назвать бойцами невидимой войны, войны за место под солнцем. Хотя не известно, что лучше и легче – подчиняться государственному строю, быть как все, или идти своей дорогой. Но, наверное, как в первом, так и во втором случае не избежать набитых шишек при получении жизненного опыта.

С них город начинался…

Юными и целеустремленными приехали в Силламяэ сегодняшние старожилы (слева направо): Нина Константиновна Макарова, Федор Николаевич Королев и Татьяна Павловна БоеваВ конце 40-х множество групп молодых людей из разных уголков Советского Союза привозились в Силламяэ для строительства и последующей работы на местном сланцехимическом заводе по переработке сланцевых руд с целью получения окислов оксида урана для изготовления ядерного оружия СССР. Организовать строительство этого предприятия Сталин поручил Берии. В 1946 году завод решено было строить на месте бывшего сланцеперегонного завода эстонско-шведского консорциума (он был построен в Силламяэ в 30-е годы), от которого после войны остались только руины. Возводился новый завод, параллельно и город. И делали это те самые 17-18 летние. Сегодня даже трудно представить, сколько на своих плечах вынесли тогдашние мальчишки и девчонки. И, без сомнения, всем им дорог каждый уголок в Силламяэ. Многие из старожилов помнят, как 60 лет назад приехали, как устраивали свой быт, благоустраивали город, еще и не имевший в то время такого статуса (а молодые люди составляли тогда основное его население), помнят так ясно, будто это было вчера.

Одним из первых среди сегодняшних старожилов в Силламяэ приехал ленинградец Федор Николаевич Королев, тогда ему было восемнадцать. Его стаж работы в Силламяэ – 52 года: в заводской энергоцех Федор Николаевич пришел помощником машиниста, дослужился до начальника смены, на заслуженный отдых отправился в 1999 году.

- Я приехал в июне 47-го. Приехал по совету двоюродного брата, который в Силламяэ из Ленинграда перебрался годом раньше. Он уговорил меня ехать в Эстонию, говорил, мол, успеешь ты вернуться в свой Ленинград, все равно тут пока «ловить» особо нечего. Блокада оставила свой след, хотя эти страшные годы мне посчастливилось провести за пределами города, в Ростове, что в Ярославской области. Всех детей вывозили подальше от Ленинграда, а я упрямился, ехать не хотел и поначалу оставался в городе, и хотя Октябрьская железная дорога была уже перерезана, мама одноклассницы все же увезла меня к моим школьным товарищам. А в Силламяэ предлагали перспективное место работы. Да я и сам понимал: надо ехать. Ну куда я, здоровый парень с пятью классами образования, могу устроиться в Ленинграде, чтобы прокормить себя? Старшему брату, который работал токарем на Кировском заводе и проработал там всю блокаду, давали 600 грамм хлеба, а это для крепкого молодого мужчины – не еда. Так я в Силламяэ и уехал, да и прижился здесь.

Тогда жилые дома тут можно было по пальцам пересчитать. Приехав, мы - я и еще несколько ребят моего возраста - на первое время остановились у начальника станции Силламяэ Струнова, он жил в одном из двухэтажных домов, что стояли ближе к строящемуся заводу. Вскоре, когда было окончено строительство нескольких домов типа общежития, в основном предназначавшихся приезжим ленинградским проектировщикам, мы перебрались туда. Это был тринадцатый поселок (улица Толстого).

На момент приезда в Силламяэ у меня было всего-то пять классов образования, да свидетельство об оконченных в Ростове курсах счетоводов. Когда после блокады до возвращения в Ленинград я на некоторое время оставался в Ярославской области, мне там пришлось и скотину пасти… ну, кто из современных парней может похвастаться этим? (Федор Николаевич улыбается). И на торфяных болотах работать. Но так как несколько рабочих дней я прогулял, меня даже хотели отдать под суд, но я пошел учиться, тем самым избежав наказания. Девчонки-ровесницы подсказали, что есть такие курсы счетоводов при местном ремесленном училище, но для поступления на них нужно было иметь семь классов образования, и не долго думая, я подделал свои пять на семь и благополучно прошел учебу. В Силламяэ меня сначала хотели устроить приемщиком леса в пункте на Вайвара (леса тогда валили много, и там была целая пилорама) но я испугался, что не справлюсь, и что за мои ошибки вновь меня будут стращать судом, и не согласился там работать. Зато вскоре удалось устроиться помощником машиниста: из Ленинабада (в Таджикистане, ныне Худжанд, – прим. авт.) в Силламяэ пригнали энергопоезд, который строился английской фирмой «Викерс». Словом, жизнь потекла своим чередом.

- В Эстонию мы, двадцать шесть одногодок, выпускниц-лаборанток Волховского ремесленного училища, приехали в январе 1948 года, – рассказывает другой старожил Силламяэ Нина Константиновна Макарова, 40 лет проработавшая в центральной лаборатории завода. – Нам говорили, что сюда мы едем для работы на секретном заводе, а в какое точно место, никто из нас и не знал (из-за строительства завода после окончания войны Силламяэ стал одним из самых секретных и закрытых населенных пунктов Эстонии, долгое время его нельзя было найти на карте, а вместо названия использовали кодировку и впускали сюда только по особому разрешению, – прим.авт.). Сначала, пока силламяэский завод еще не был запущен, нас привезли в Нарву. До города мы добрались поздним вечером, устроились на ночлег, а когда утром вышли на улицу, просто ахнули – кругом одни руины. И такое это было жалкое и в то же время жуткое зрелище, что все мы как по команде стали плакать в голос, причитать, мол, не надо нам никакой работы, поедем обратно, домой. Нас успокаивал начальник химической лаборатории нарвской «красилки» (одного из объектов уранового комбината Силламяэ-Нарва, построенного на территории тогда еще будущего нарвского завода «Балтиец», – прим. авт.), обещал, что все образуется.

Так в Нарве на «красилке» мы проработали до июня и уехали в пункт своего главного назначения – в Силламяэ. Здесь нас поселили сначала в финские домики (эти небольшие деревянные домики – одни из первых жилищ для будущих заводчан до сих пор силламяэсцы называют между собой финскими, – прим. авт.), а когда достроили квартирные дома на улице Матросова (сегодня, пожалуй, старейшая улица в Силламяэ, – прим. авт.), то переселили туда. Быт у нас был более чем скромный: четыре человека в одной комнате, столько же в другой, кухня одна на восьмерых, удобства на улице. А у дома – грязи по колено, никакого намека на дороги, ходили только в резиновых сапогах. Вы, современная молодежь, таких условий себе и не представляете, и слава Богу.

Было тяжело, но мы жили, старались не горевать. Коллектив у нас был очень дружный, ведь мы были знакомы еще с училища. Помогали друг другу, несмотря на то, что зарабатывали мало, – каждый месяц (ведь хотелось одеться помоднее) все девчонки из комнаты складывались и кому-то покупали то сапоги, то пальто. Помню, сложились мне на пальто, сшили его по последней моде в нарвском ателье. Такие деньги заплатили… как от себя отрывали. Пришла я в нем на завод, так в тот же день его украли. Сколько слез было… Жаль было вещь, да и зима на носу. А стащили мою обновку заключенные, которые работали на строительстве завода (милиции тогда в Силламяэ не было, за порядком старались следить военные, охранявшие заключенных, но за всем им было не уследить). Потом в городе я увидела свое пальто на одной девушке, но уж поздно было кулаками махать. Спасла меня старшая сестра, она как раз приехала в гости и привезла с собой подходящий материал, из которого и сшили новое пальто.

Но молодость есть молодость: мы и на танцы бегали, часто на последние деньги. Все-таки хотелось повеселиться. И занятия в техникуме заводском прогуливали (при силламяэском заводе было создано собственное учебное заведение, которое работало по сменам и давало возможность получить профессию тем, кому в годы войны это не удалось, – прим. авт.), в одной четверти у меня было столько прогулов, что меня даже вызывал начальник смены, отчитывал. Да и с ребятами дружили, и гуляли допоздна и шумными компаниями собирались. А что еще нам, девчонкам, было надо?

Летом того же года (22 июня 1948 г.) в Силламяэ вместе с мужем из Ленинграда приехала Татьяна Павловна Боева, в общей сложности отдавшая силламяэскому сланцехиму 38 лет жизни, из которых 33 года трудилась на особо вредных работах.

- Я училась в девятом классе, мне было шестнадцать, когда началась блокада. Вскоре занятия в школе прекратились. Отец умер в начале 42-го, и чтобы выжить, мы с мамой на хлеб меняли фамильное серебро, – вспоминает Татьяна Павловна. – Но этого было, конечно, недостаточно и мне удалось устроиться медсестрой приемного покоя в детское отделение гражданского госпиталя (для ленинградцев, умиравших от дистрофии) на Крестовском острове (до и после войны там был дом отдыха), больше года проработала там. А летом 43-го администрация госпиталя направила меня в распоряжение горздрава, который в то время устраивал в пригороде, на станции «Песочная» (сейчас это место находится в черте Петербурга), первый с начала войны пионерский лагерь. Там я три летних месяца работала медсестрой у зубного врача. Осенью того же года по наряду Военного совета меня мобилизовали в войска НКВД по охране и обороне особо важных промышленных ленинградских объектов. Два года служила в Красной армии, несла пост на Монетном дворе. Когда по окончании войны, в 45 году, можно было демобилизоваться, я поняла, что идти-то мне некуда (за плечами было только 8 классов образования), и мне предложили остаться красноармейцем, я согласилась и прослужила еще два года. Вскоре познакомилась с мужчиной (он был намного старше меня), стали жить вместе. Он был инженером, но не все у него в Ленинграде шло гладко, да и у меня никакой специальности не было. Поэтому, увидев объявление о том, что на какой-то промышленный объект куда-то в Эстонию (точно мы не знали куда, Силламяэ-то был местом засекреченным) требуются работники, предоставляется жилье, и даже бронируется жилплощадь в городе, откуда приезжаешь (только работающим на силламяэском заводе это разрешалось), решили ехать. А когда бронь в 1958 году отменили, чтобы не потерять ленинградское жилье, мама (а она спустя два года после нашего отъезда тоже приехала в Силламяэ) с моей дочерью-первоклассницей (теперь она – художник – так и живет в Петербурге) поехали назад, в Ленинград.

Приехав в Силламяэ, сначала я работала в заводском отделе кадров, а окончив среднюю нарвскую школу №6 и поступив в техникум при силламяэском заводе, устроилась в отдел технического контроля, долгое время работала там мастером, ушла на пенсию в 1986 году.

Довольна ли я своей жизнью? Да. На моих глазах строился город, выросло не одно поколение его жителей. Возможность повидать в жизни такое, знаете ли, не каждому дается.

* * *

«Мы не ругаем молодых, мы радуемся успехам наших детей и внуков. Конечно, современной молодежи не объяснить, в какое время жили мы, да это и не нужно. У нас были свои испытания, у них теперь – свои. Мы понимаем, что время не бывает легким, и сегодня молодым приходится тяжеловато, – в один голос говорят повидавшие на своем веку. – Они много работают, много учатся. Ведь сегодня им самим нужно покупать себе жилье, платить за учебу, сегодня государство не будет заботиться о том, работаешь ты или нет, убеждать, предлагать работу или учебу (мы раньше и представить не могли, что так можно жить). А они, конечно, более развитые, чем мы (нас-то война образованием обделила), они лучше нас разбираются в этой жизни. Только бы они никогда не испытали всего того, что выдалось нам…».

…а они живут в этом городе сейчас

Молодой силламяэсец Михаил находится в поиске своей индивидуальности, экспериментируя над собой.Взяли слово и молодые – те, кто родился и живет в Силламяэ сегодня. «Инфопресс» побеседовал с теми представителями силламяэской молодежи, кто называет себя ЭМО. Именно эту молодежную субкультуру принято считать наиболее загадочной, мрачной и деструктивной, даже ведущей к суициду, при этом встретить эмокидов можно практически в любом городе, но, конечно, в крупных городах их больше всего. «На самом деле это не так, – уверяют сами эмокиды. – Наша культура не несет ничего плохого, наоборот, старается донести до людей идею того, что помимо материальных ценностей в жизни человека должны быть и ценности духовные. Основа эмо – истинные, неподдельные и нескрываемые чувства и эмоции. Эмоции – вот движущая сила в жизни человека, главная из которых – любовь».

- По идеологии эмо не стыдно показывать свои эмоции: плакать, вслух говорить о своих проблемах и переживаниях (в том числе и парням). Но, по-моему, настоящих эмо в Силламяэ нет. Те, кто называют себя эмо, просто хотят быть на модной волне. Это такая игра в эмо, дань моде и только, – полагает двенадцатиклассник Михаил. – Красить ярко волосы, носить длинную челку, быть всегда печальным – не значит быть эмо.

Быть эмо – значит не подавлять в себе различные эмоциональные состояния (от горя до радости). А атрибутика – не самое обязательное условие для труэмо (настоящих). Я был эмокидом год, но моя принадлежность к эмо, так же как и у многих моих друзей, выражалась только во внешнем виде. Нам просто хотелось выделяться из толпы сверстников, а стиль эмо нравился своей яркостью, незаурядностью, тем более культура эмо сейчас переживает свое второе рождение, и мы стали первыми эмо в Силламяэ. Но мы и не думали относиться к философии эмо серьезно. Нам просто хотелось поэкспериментировать над собой и посмотреть, какую реакцию это вызовет у окружающих. Многие думали, что у нас нетрадиционная ориентация (в этом также многие обвиняют эмо, – прим. авт.). А родители поначалу были в шоке, особенно мои после того, как я сделал в ушах тоннели (пирсинг ушей, при котором отверстия в мочках растягивают до диаметра 20 мм и более, – прим. авт.). А вот учителя в школе относились довольно спокойно, замечаний не делали, просто интересовались, почему мы так выглядим.

Теперь-то я уже стал старше, перерос эти увлечения. Не интересно быть эмо, когда уже так себя называет половина молодежи в городе. Но тоннели в ушах пока оставил, я столько сил и времени потратил, чтобы растянуть мочку до диаметра 20 мм (!). Тем более, тоннели – признак не только эмокидов, по всей Европе и в Америке их носят многие парни и девушки.

Вообще, я не хочу принадлежать к какому-то одному движению, я хочу найти собственный стиль в одежде и внешнем виде. Но вряд ли когда-нибудь я примерю на себя деловой костюм, работать «белым воротничком» в какой-нибудь крупной фирме я не планирую. Хочу связать свою жизнь и работу с музыкой. Я – вокалист в металл-рок группе «Hours out» (все ее участники из Ида-Вирумаа, – прим. авт.), некоторых успехов мы уже добились – не раз выступали в Таллинне, играли с рок-командами из России: «Stigmata», «Korea», «Tracktor bowling».

- Эмо бывают разные, – поясняет семнадцатилетняя Ольга, ведущая образ жизни эмо уже четыре года и относящая себя именно к труэмо. – Те, кто режут себе вены и постоянно плачут, носят длинную цветную челку, закрывающую пол-лица – псевдоэмо (таких в Силламяэ – масса), они просто идут на поводу у придуманного кем-то стереотипа: эмо – это плохо, это депрессия, суицид. Ерунда! Эмо – это нормальные люди, а ни один нормальный человек не может пребывать в постоянном горе. Эмо – это состояние души, иногда печальное, иногда радостное. Возможно, это маленькое эмоциональное сумасшествие, но оно не несет в себе никакого пессимизма и зла.

- Когда три года назад я познакомилась с культурой эмо, заметила, как мне легче стало переживать жизненные трудности и неудачи, я нашла собственное эмоциональное состояние, которое всегда мне помогает в жизни, – говорит Ольгина подруга Виктория. – Да, сначала я тоже старалась всем своим внешним видом продемонстрировать окружающим: обратите же на меня внимание, я – эмо, у меня розовые волосы. Родители первое время крутили пальцем у виска. А потом все само прошло. Сейчас я остаюсь эмо, но не снаружи, а внутри. То есть я в любой ситуации ищу только позитивные стороны и, исходя из этого, стараюсь найти нужное решение.

* * *

Скорее всего, нынешние эмо – страдающие от скуки подростки, которые ищут, чем бы себя занять и как бы отличиться от других. Чего-то страшного в этом искании и самовыражении молодых да ранних нет. Когда же, как не в молодости, эпатировать окружающих, ярко демонстрировать и искать свою индивидуальность, а параллельно с этим и свою дорогу в жизни? В конце концов, будет, что вспомнить. Ведь молодость потом всегда вспоминается с улыбкой, как и в какое бы тяжелое время она не проходила.

* * *

Если, всплакнув, бабушка поведала вам о своем модном прикиде и первом ухажере и как при этом ругалась ее мама, а дедушка, не скрыв лукавую улыбку, – как часто просыпал на работу или занятия в техникум, потому что гулял накануне допоздна, - значит, вы наконец-то нашли с ними общий язык. Так давайте, несмотря на разницу в возрасте, быть внимательнее и терпимее друг к другу, и не только в октябре, объявленном месячником пожилых людей, а всегда.

  • Сейчас эмокиды носят розовое (отражает радость) с черным (несчастье), подводят глаза черными тенями, любят пирсинг, значки и сумки через плечо, хотя лет двадцать назад труэмо выглядели совсем иначе: их внешний вид был скорее жалким, чем вызывающим.
  • Музыка эмо появилась в 80-е в Америке и представляла собой «эмоциональное» направление панк-рока, при сегодняшнем возрождении культура эмо переняла некоторые элементы глэма и готической культуры, а также подверглась мощному влиянию поп-музыки.
  • В российских школах хотят объявить бойкот эмо: запретить школьникам демонстрировать в стенах альма-матер свою принадлежность к молодежным субкультурам. Это предлагалось депутатами Госдумы РФ, углядевшими в поведении эмо «опасные тенденции среди подростков».

Наталья КОЛОБОВА

Фото автора

Инфопресс №43


Возврат к списку